[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

Дюк действовал. Штурмовой аватар, прижатый креном к правой стене, развернулся с медвежьей тяжёлой грацией. Кира лежала на полу, скорчившись, обеими руками вцепившись в прокушенную икру, и Шнурок отскочил в сторону, ощерившись, с кровью на морде.

Дюк упал на Киру сверху. Сто двадцать килограммов штурмового аватара впечатали лёгкий снайперский корпус в рифлёный металл. Колено в поясницу. Левая рука заломила ей правый локоть за спину, до хруста, до того мерзкого звука, когда сустав проворачивается на грани вывиха. Правая нога выбила пистолет из ослабевших пальцев, и ПМ заскользил по полу, ударился о скамью и замер.

Шнурок рычал рядом, низко, утробно, и в этом рыке было больше ненависти, чем в целом арсенале «Ископаемых».

Я поднялся. Или попытался подняться, цепляясь за панель щитка пальцами, с которых капала чёрная слизь мицелия. Треснувший визор показывал мир сквозь паутину трещин, левая половина почти слепая, правая мутная, как дно грязного стакана. Я сорвал визор с головой, отшвырнул, и прохладный салонный воздух ударил по лицу.

В проём заклиненной аппарели врывался ледяной ветер. Створки стояли, полуоткрытые, с застрявшим обрубком когтя и бурыми пятнами слизи на краях. Полуметровая щель. За ней, за рёбристым краем бронеплиты, висело небо.

И в этом небе, в двадцати метрах от борта, висел гигантский кетцалькоатль.

Он заходил на таран. Перепончатые крылья сложились назад, длинный зубастый клюв нацелился на открытую щель аппарели, тварь набирала скорость, ветер свистел в рваных отверстиях на перепонках, и на спине ящера стоял Пастырь, и его мёртвенно-белое лицо было неподвижным, терпеливым, вечным. Из рукавов рваного корпоративного плаща выстреливались новые жгуты мицелия, тонкие, щупальцевидные, тянущиеся к конвертоплану, как пальцы утопленника к спасательному кругу.

Лишившись цифрового подключения, Пастырь шёл на физический контакт. Протаранить. Вцепиться. Забрать.

— Батя! — раздался голос Сашки. Хриплый, сорванный, прорезавший рёв ветра и турбин.

Я обернулся.

Мой сын стоял рядом, в двух шагах, и в его руках был ШАК-12. Тот самый тяжёлый крупнокалиберный карабин, который я бросил на площадке как бесполезную трость, пустой, отстрелянный.

Сашка держал его за цевьё, и его худые пальцы геолога, привыкшие к буровым кернам и спектрометрам, обхватывали ребристое пластиковое цевьё с неловкой, неправильной хваткой гражданского. Но в окне экстрактора, в том месте, где секунду назад зиял пустой патронник, блестел латунный капсюль снаряженного патрона.

Один. Единственный. Двенадцать и семь десятых миллиметра.

Откуда… Видимо, взял у охранника. Того самого, с пустыми глазами, которого Алиса вела за локоть. Он снял разгрузку, когда попал на борт летательного аппарата, а Сашка подобрал.

— Батя! Бей! — Сашка кинул ШАК.

Карабин пролетел два метра по воздуху, тяжёлый, неуклюжий, и я поймал его левой рукой за ствольную коробку. Пальцы сомкнулись. Правая рука легла на пистолетную рукоять, палец нашёл спусковую скобу.

И тут же я понял проблему.

Правая нога мертва. Колено заклинило окончательно, шарнир провернулся и застыл под углом, и я не мог встать в стрелковую стойку. Левая рука дрожала после перегрузок, после блокировки суставов, после ретрактора. ШАК-12 весил двенадцать килограммов. Крупнокалиберный карабин, рассчитанный на стрельбу с упора, с сошки, с бронированной турели. Стрелять из него одной рукой, с трясущейся опорой…

Сашка упал на одно колено передо мной. Развернулся лицом к щели аппарели. Подставил плечо, левое, костлявое, обтянутое грязной тканью лёгкого технического комбинезона.

— Упирай! — вскрикнул он.

Я положил тяжёлый ствол ШАКа на плечо сына.

Горячий металл ствольной коробки лёг на худую ключицу. Сашка дёрнулся от веса, стиснул зубы и упёрся обеими руками в пол, расставив колени для устойчивости. Его тощая спина напряглась под комбинезоном, лопатки выступили, как крылья подстреленной птицы.

Живая сошка. Идеальная? Нет. Костлявая, дрожащая, с ушибленным плечом и негнущимися ногами. Но единственная, которая у меня была.

Сапёр работает с тем, что есть.

Я прижался щекой к прикладу. Прицел ШАКа, тяжёлая оптика с просветлёнными линзами, поймал проём аппарели, ветер, небо и летящую на нас смерть.

Кетцалькоатль заполнил прицел целиком. Серо-чёрная кожа, покрытая грибным налётом. Раскрытый клюв с рядами зубов. Пульсирующие кабели мицелия вдоль шейных позвонков. Маленькие красные глаза, неподвижные, не знающие страха, потому что страх это привилегия свободного разума, а эта тварь давно не принадлежала себе.

Пастырь на спине, вросший в ящера, протянувший жгуты мицелия вперёд, к нам, и его чёрные пустые глаза смотрели прямо в мой прицел.

Я не целился в Пастыря.

Я целился в грудной сустав правого крыла кетцалькоатля. Массивный костный узел, где плечевая кость соединялась с лопаткой, где крепились мышцы-разгибатели, те самые мышцы, которые держали двенадцатиметровое крыло в воздухе на скорости сто двадцать километров в час. Несущий элемент конструкции. Точка напряжения.

Сапёрская логика. Не ищи, что убить. Ищи, что сломать.

Выдох.

Грохот.

Отдача ШАКа вбила приклад мне в плечо, прошла через ствол, через плечо Сашки, и я услышал, как сын вскрикнул от удара, короткий сдавленный звук сквозь стиснутые зубы. Пуля покинула ствол, пересекла двадцать метров открытого пространства за долю секунды и вошла в грудной сустав кетцалькоатля.

Влажный хруст. Сустав разлетелся. Обломки хряща и осколки кости выбило наружу, вместе с фонтаном густой бурой крови, которая мгновенно разлетелась каплями в набегающем потоке воздуха. Мышцы-разгибатели, лишённые точки опоры, разошлись. Правое крыло, двенадцать метров перепонок и костей, дёрнулось, потеряло натяжение и начало складываться.

Аэродинамика не прощает асимметрии.

Встречный поток воздуха вдавил сломанное крыло внутрь, как вдавливает сломанный зонт порыв ветра. Левое крыло продолжало работать, толкая тварь вперёд и влево, а правое волочилось, и гигантское тело кетцалькоатля начало вращаться. Медленно, сначала почти красиво, потом быстрее, и траектория, направленная на приоткрытую рампу конвертоплана, изогнулась, ушла вниз, и вращающийся клубок из кожи, костей и перепонок пронёсся мимо аппарели в трёх метрах, обдав салон ударной волной вонючего, влажного воздуха.

Пастырь мелькнул в проёме рампы. На долю секунды наши глаза встретились. И в чёрных провалах его зрачков не было ничего человеческого. Только то же бесконечное терпение, которое было там с самого начала. Терпение существа, которое мыслит категориями геологических эпох и для которого отдельная человеческая жизнь значит не больше, чем отдельная спора мицелия.

Потом его закрутило.

Вращающийся ящер ушёл вниз, в пропасть, и я видел, как он уменьшается, как серо-чёрная точка, кувыркаясь, падает к скалам Мёртвой зоны, и бесполезное левое крыло хлопает на ветру, как тряпка на бельевой верёвке.

Удара о скалы я не увидел. Облака сомкнулись и поглотили падающее тело, как поглощают всё, что падает с достаточной высоты.

Тихо стало